Отзывы о деятельности фонда Пушкин всему миру
Благотворительный фонд Пушкин - всему миру
Виталий Орлов
Вечерний Нью-Йорк
Величайшая русская поэтесса Марина Цветаева в 1936 году писала: «Мне твердят - Пушкин непереводим. Как может быть непереводимым уже переведенное в слова? Разве поэзия не служит для перевода на общечеловеческий язык невыразимого, не является посланником божественного, духовного слова? Но переводить такого переводчика должен поэт». Джулиан Лоуэнфельд – поэт с божьей искрой… Его переводы превосходно – и, кажется, безо всяких усилий – передают на английском языке магический лиризм, легкость, музыку и грацию русского оригинала. Написанные им введение и биография нашего национального поэта также искрят необыкновенным талантом и невероятным мастерством. Его книга приносит истинное наслаждение.
Oлег Вулф
Новое Русское Слово
Вирджиния Вулф обобщила опыт английских переводов с русского следующим образом: «В живых остается только грубый опошленный, приниженный вариант смысла. А после этого русские классики выглядят людьми, потерявшими одежду в результате землетрясения или крушения поезда.» Философ Джордж Нива согласился: «Пушкин пострадал от такого обращения больше, чем кто-либо. Все переводы его поэзии – просто ужасны: и сухие, и с грубейшими ошибками... Воспитаннику Арины Родионовны и БенжаменаКонстана присуща парадоксальная простота и естественность, которую пока не удается перенести в чужую культуру. Итак, Пушкин остается неизвестным». В наше время известны опытные рассуждения о том, что перевод Пушкина практически невозможен...

Это приводит к тому, что мы ожидаем от переводчика воплощенного чуда, то есть не только разумеющихся у профессионала скрупулезности и точности, не столько комплексного научного подхода, сколько истинной удачи. Прежде всего мы ждем, что перевод Пушкина выразит, наконец, саму прелесть его поэзии, и читатель полюбит творчество, предназначенное не столько иноязычному знатоку-специалисту, сколько человеку духовноого строя, и ощутит, по выражению Набокова, «это особое состояние, при котором чувствуешь себя как-то, где-то, связанным с другими формами бытия, где искусство (нежность, доброта, стройность, восторг) есть норма.»

Такой нормой является вдохновенный труд американского писателя, поэта, переводчика – Джулиана Генри Лоуэнфельда...Перевод повсюду строго следует пушкинскому ритму. Сохранен порядок чередования рифм, без потери свободы. Поразительная глубина, прозрачность, смысловая насыщенность и теплота пушкинского стиха сияют в блестящем переводе Лоуэнфельда. Не только ритм, рифма, смысловые оттенки буквально соответсвуюторининалу, не только количество слогов и расстановка сильных ударений, что, в общем, не характерно для других английских переводов, но сохранена сама тональность стиха с невероятным чутьем и любовью в замечательном и неохбодимом для любого ценителя поэзии труде Джулиана Лоуэнфельда.»


Профессор Адриан Уоннер
Зав. Кафедрой русской литературы, Государственный университет Пенсильвании, PushkinReview
Перевод Лоуэнфельдом драм Пушкина действительно великолепен… Истинно «шекспировское» качество стихотворного слога Лоуэнфельда прекрасно передает эффект оригинала на русском языке. Наряду с точным попаданием Лоуэнфельда в стиль произведения, его перевод также удивительно сохранил музыкальность, причудливость и мудрость пушкинского слога. С учетом того, что Пушкин не столь хорошо известен среди англоязычной публики, как хотелось бы, переводы Лоуэнфельда заслуживают внимания широкой аудитории.
Е.А. Александрова
«Услышать музыку Пушкина», Всероссийский Музей А.С. Пушкина
В Нью-Йорке вышло двуязычное издание произведений А.С. Пушкина в переводах на английский язык Джулиана Генри Лоуэнфельда, отмеченное глубоким пониманием, бережным отношением к Пушкину и высоким поэтическим даром переводчика.

Первые переводы произведений Пушкина на английский язык появляются в Англии уже в 1827 году. В Америке переводить Пушкина начинают ближе к середине XIX века (1849), но интерес к нему активизируется значительно позже, уже в ХХ веке. На смену первым, не слишком удачным или просто слабым опытам приходят глубокие и серьезные, такие как работы Уолтера Арндта и Джеймса Фэлена. Но, думается, что даже на фоне этих талантливых переводов работа Лоуэнфельда займет свое, особое место.

Джулиан Лоуэнфельд уже выступал на литературном поприще как переводчик с испанского двух пьес Хулио Кортасара, поставленных на театральной сцене, и как автор песен. Это первая книга, где Лоуэнфельд выступает переводчиком Пушкина, охватывает она большой объем его творчества (лирика разных лет, отрывки из драматических произведений и сказок, главы из «Евгения Онегина»). Кроме того, она снабжена большим вступлением, весьма подробной биографией Пушкина (на рус. и англ. яз.) и стихами самого Лоуэнфелда "A Meditation on Pushkin" посвященными поэту (только на англ. яз.).

Уже во вступлении и этих стихах звучит удивительно близкое русскому читателю восприятие имени Пушкина, которое помогает жить, хранит при любых невзгодах и разочарованиях; предшествует вступлению перевод стихотворения «Храни меня, мой талисман...» — программного для переводчика и звучащего как обращение к Пушкину.

Правда, начало вступление вызывает некоторое недоумение: оно начинается строками о сталинском терроре (!). Понятно, что это дань времени, но в предисловии к книге переводов Пушкина, к тому же, в первых его строках, звучит явным диссонансом. Таким же диссонансом звучат и проекции на советскую действительность, не совсем уместные, но зато это, пожалуй, единственное слабое место книги. Анахронизмы очень редки и настолько незначительны, и объяснимы, что их никак не хочется поставить в упрек автору, тем более что в остальном он обнаруживает истинное понимание значения Пушкина для России и русской литературы и, самое главное, удивительно тонкое понимание сути пушкинского гения. И везде, даже и в спорных суждениях автора, всегда подкупают истинная любовь к Пушкину и боль за тяготы и невзгоды его жизни. Так, читая о дуэльной истории в изложении Лоуэнфельда, как бы переживаешь трагедию заново.

Не раз уже писалось о трудностях передачи пушкинской поэзии на английский язык из-за разницы в рифме (преимущественно мужской в английской поэзии) и целого ряда других объективных причин, как частных, так и общих для переводов на различные языки. Тем не менее, рассуждение Лоуэнфельда на эту тему замечательно тонко и умно, интересно не только для английского, но и русского читателя и специалиста. Говоря о «поэтической вольности» ("poetic license"), допустимой при переводе, Лоуэнфельд касается и переводов иностранных стихов самим Пушкиным на русский язык и отмечает, что они обычно «что-то теряют в оригинале.» В частности, он приводит пример Барри Корнуолла, сопоставляя оригинал «Inesilla! I am here!» с пушкинским переводом «Я здесь, Инезилья...» В этом стихотворении интересен опыт как бы обратного перевода Пушкина на английский язык, выполненный Лоуэнфельдом, передающий пушкинский «поющий» и «танцующий» ритм:

Я здесь, Инезилья, I'm here, Inesilla,
Я здесь под окном. Your window beneath.
Объята Севилья While all of Sevilla
И мраком, и сном. Embraces gloom's sleep.

Исполнен отвагой, With valorous heart, here
Окутан плащом, In broad cloak I'm sheathed,
С гитарой и шпагой With sword and guitar here,
Я здесь под окном. Your window beneath.

И наконец, на вопрос, который ставит почти каждый исследователь, пишущий о переводах Пушкина, а надо ли вообще переводить его поэзию на иностранные языки, — Лоуэнфельд дает свой ответ: «"Доколь в подлунном мире жив будет хоть один пиит", пока поэзия еще жива в наших душах, нам нужен Пушкин, поэт поэтов, поэт русской души, нам нужен его пример, его выбор трудностей и изгнания вместо компромисса в безупречной чести своего искусства.» И дальше: «Пусть эта книга поможет незнающим русский язык услышать, наконец, его музыку.»

Хотя далее автор извиняется на все равно неизбежное несовершенство переводов, где «невыразимое волшебство Пушкина не может не пропадать», музыка пушкинской поэзии в этой книге звучит! В самом ритме стиха слышится Пушкин, ощущается его присутствие. К тому же, Лоуэнфельд практически везде следует в точности за пушкинской рифмой (есть всего несколько исключений, связанных с чисто техническими трудностями).

И если мелкие стилистические несоответствия иногда встречаются: «And, oh how sadly you were sitting!» — пожалуй, эмоционально завышенный тон по сравнению с более нейтральным пушкинским: «И ты печальная сидела» («Зимнее утро»), зато общее настроение стихотворения сохранено, а практически нет неточностей, которые бы свидетельствовали о незнании тонкостей русского языка.

О своих предпочтениях в выборе тематики сам автор говорит в обращении к читателям: просит политически или философски настроенного читателя простить его «уклон в бесподобную любовную лирику поэта.» И действительно, хотя у Лоуэнфельда представлены произведения Пушкина самой разной тематики, и представлены просто замечательными переводами, но, как только возникает тема любви, ее перипетий, различных проявлений, переводы этих стихов сразу захватывают эмоционально, текут удивительно легко, свободно. При этом часто поражает, как Лоуэнфельду удается найти точное лексическое соответствие в другом языке, не разрушив при этом ни пушкинской интонации, ни музыки пушкинского стиха:

Что в имени тебе моем? What is there is my name for you?
Оно умрет, как шум печальный It will die out, like sad waves sounding
Волны, плеснувшей в берег дальный, Their last, on distant shorelines pounding,
Как звук ночной в лесу глухом. As in deaf woods night's sounds ring through.

(«Что в имени тебе моем?..» III, 210).

Я помню чудное мгновенье: A wondrous moment I remember,
Передо мной явилась ты, Before me once you did appear:
Как мимолетное виденье, A fleeting vision you resembled
Как гений чистой красоты. Of beauty's genius pure and clear.

(К *** «Я помню чудное мгновенье…»)

Я вас любил: любовь еще, быть может, I loved you once, and still, perhaps, love's yearning
В душе моей угасла не совсем; Within my soul has not quite burned away.
Но пусть она вас больше не тревожит; But may it nevermore you be concerning;
Я не хочу печалить вас ничем. I would not wish you sad in any way.
Я вас любил безмолвно, безнадежно, My love for you was wordless, hopeless cruelly,
То робостью, то ревностью томим; Drowned now in shyness, now in jealousy,
Я вас любил так искренно, так нежно, And I loved you so tenderly, so truly,
Как дай вам Бог любимой быть другим. As God grant by another you may be.

То же самое можно сказать о стихотворениях «Каков я прежде был, таков и ныне я…», «Признание», «Ненастный день потух, ненастной ночи мгла…» и др. Список стихотворений и отдельных строк можно продолжать. Книга охватывает очень большой объем любовной лирики, причем переводы увлекают, зачаровывают.

Примечательно, что есть строки, что звучат точно по-пушкински, даже когда в них бывает неточность значения одного отдельного слова. В последней строфе стихотворения «Нет, я не дорожу мятежным наслажденьем…»

И оживляешься потом все боле, боле, Till livening with time, you too start thrilling,
И делишь наконец мой пламень поневоле! Till more and more at last my flame you share unwilling!

(III, 213)

Конечно, «thrill» — слово повышенного эмоционального наполнения по сравнению, например, с «оживляешься». Но оно не разбивает общей интонации, оно включено органично — у переводчика есть блестящее чутье, ощущение пушкинского стиха, которое позволяет ему разрешить технические сложности перевода, не нарушив пушкинского звучания и не исказив смысла.

Есть и интереснейшие примеры недословного перевода, где тем не менее ничего не хочется менять, настолько находки восхищают изобретательностью, например, концовка вступления к «Руслану и Людмиле»:

Одну я помню: сказку эту I've one remembered, and this story
Поведаю теперь я свету… Through me now comes to light, world, glory.

(IV, 6)

Конечно, здесь имеется некая эмоциональная вольность, но это сделано красиво, легко, изящно. (К тому же это – единственный случай такого вольного обращения с текстом).

Все сказанное о переводческой технике Лоуэнфельда относится не только к любовной лирике. Например, в стихотворении «Во глубине сибирских руд» точно воссозданы авторские интонация и пафос, происходит полное слияние с пушкинской мыслью и чувством. То же в «Телеге жизни». Вообще, волнения, эмоции везде ярко переданы, будь то инфернальная стихия «Бесов» с их пугающе затягивающим, совершенно пушкинским ритмом, или сцена объяснения Самозванца с Мариной из «Бориса Годунова».

Объяснение по страстности и драматическому напряжению не теряет ничего по сравнению с оригиналом — поединок своей борьбой захватывает так же. С неменьшей глубиной и силой звучит и «Сцена из Фауста».

Лоуэнфельд останавливает свой выбор как на произведениях, которые не переводились раньше или переводились редко, так и на самых известных и часто переводимых. В связи с этим невольно напрашивается сравнение с другими переводчиками. Если в переводе У. Арндта «Анчар» тяготеет к «монументальности», у Лоуэнфельда лучше выходит игривость, легкость и созерцательная, интимная сторона философской лирики поэта. И здесь он выступает достойным соперником лучших переводчиков.

А в таких произведениях как «Воспоминание», «Дар напрасный, дар случайный…», «Из Пиндемонти», «Элегия» Лоуэнфельд достигает большей силы воздействия и близости к оригиналу:

Безумных лет угасшее веселье The faded gaiety of past years' frenzies
Мне тяжело, как смутное похмелье. Clouds up my heart, as if hung over, hea
Но, как вино— печаль минувших дней But like a wine, of days gone by the woe
В моей душе чем старе, тем сильней. While aging in my soul, does stronger grow.

Мой путь уныл. Сулит мне труд и горе My way ahead is bleak. Of work andgrieving
Грядущего волнуемое море. The ocean of my future worries, heaving.

(Элегия – III, 228)

Также несомненные удачи – «Отцы пустынники, и жены неопрочны…» и «Не дай мне Бог сойти с ума…». Кстати, в заключительной строке этого стихотворения из всех переводчиков только Лоуэнфельд уловил и передал эффект аллитерации – «да визг, да звон оков»:

А ночью слышать буду я And I won't hear at night in jail
Не голос яркий соловья, The clear voice of the nightingale
Не шум глухой дубров – The oak grove's muffled strains.
А крик товарищей моих, Instead I'll hear my cell-mates' shrieks,
Да брань смотрителей ночных, The night-watch cursing as it peeks,
Да визг, да звон оков. And rattling, clanking chains.

Он пошел здесь не по пути точного дословного совпадения (rattle – «грохот»), а аналогичному пушкинскому эффекта звукоподражания: «and rattling, clanking chains». Как и у Пушкина, оно не форсированное, оно даже почти скрытое, но точно достигает нужного эффекта. Очень хорошо звучит по-английски, приятно для уха английского читателя, и при этом сохраняется смысл и звуковая форма оригинала.

Особое место в книге занимает тема роли поэта, его предназначения. Лоуэнфельд уделяет размышлениям на эту тему большое место в предисловии, она звучит лейтмотивом в его замечательных стихах о Пушкине "А Meditation on Pushkin", и, конечно, он отбирает для перевода самые гениальные пушкинские строки, посвященные поэту, из которых особенно хочется отметить «Поэт идет – открыты вежды...» из «Египетских ночей» – перевод глубокий, торжественно звучащий и близкий к пушкинскому оригиналу:

Таков поэт: как Аквилон The poet, like the wind, is thus:Что хочет, то и носит он — He picks up anything he wants—Орлу подобно, он летает And, like an eagle, soars in flying,И, не спросясь ни у кого, And asks of no one where to start,Как Дездемона избирает As Desdemona chooses blindlyКумир для сердца своего. An idol for her loving heart."

(VIII, 269)

Замечателен перевод стихотворения «Поэт» («Пока не требует поэта…»), точный по духу, ритму и рифме и практически дословный. Причем, где возможно, переводчик улавливает и тонко следует за пушкинской инверсией:

И меж детей ничтожных мира, And 'midst this world's unhappy children,
Быть может, всех ничтожней он. Unhappiest, perhaps, is he.

(III, 65)

И завершают книгу отрывки из романа «Евгения Онегина», который имеет свою историю переводов в США. Несмотря на то что Пушкина начали активно переводить в Америке довольно поздно, в 30-е годы ХХ века, уже к юбилейному, 1937 году, появляется целых три перевода «Евгения Онегина», и с тех пор переводы делались неоднократно. В настоящее время существует порядка десяти работ английских и американских переводчиков, из них признанные хорошие переводы Уолтера Арндта, Чарльза Джонстона и, по мнению многих исследователей, самый удачный перевод Джеймса Фэлена, действительно, качественно отличающийся от предыдущих. То есть в этой области многое достигнуто, много изучено, и появление нового перевода, конечно, требует отдельного подробного рассмотрения и сопоставления с более ранними, однако в рамках рецензии можно отметить лишь некоторые черты этой новой версии.

Поскольку переводчик сам говорит о том, что предпочитает любовную лирику, то понятен и выбор отрывков: это, главным образом, основные этапы любовной коллизии романа, моменты наивысшего эмоционального напряжения.

В письме Татьяны, например, ярко передана динамика настроения: взлеты надежды, которые сменяются отчаянием. И лексически, и технически переводчик удивительно близок к пушкинскому тексту:

Нет, никому на свете No, I'd have never rendered
Не отдала бы сердца я! My heart to anyone but you!
То в высшем суждено совете… That's in the highest court intended:
То воля неба: я твоя! It's Heaven's will! I'm yours, I'm true!

(VI, 66)

И даже там, где перевод не идет точно, слово в слово, создается тот же уровень эмоционального напряжения каждого момента, что в оригинале:

Ты чуть вошел, я вмиг узнала You first walked in, and –flash! I knew you!
Вся обомлела, запылала… I froze and blazed inside–all through…

(VI, 67)

И опять же, где возможно, переводчик использует пушкинскую технику. Например, повторение одного и того же слова для создания эффекта навязчиво звучащей мысли:

Все думать, думать об одном
И день и ночь до новой встречи (VI, 66)

У Лоуэнфэльда повторяется другое слово, но достигается тот же эффект мучающей мысли:

And only think, both night and day
Of when, oh when we'll next be meeting!

И наконец, финал письма – безоглядное предание себя в руки судьбы – блестяще звучит с абсолютно пушкинской силой:

Кончаю! Страшно перечесть… I'm finished! To re-read I dread…
Cтыдом и страхом замираю… Both shame and fear my spirit rivet…
Но мне порукой ваша честь, Your honor, though, stands in my stead,
И смело ей себя вверяю… And boldly I entrust you with it.

Перевод письма Онегиа к Татьяне отнюдь не уступает по поэтическому мастерству, эмоциональному воздействию и феноменальной близости к пушкинскому тексту. Заметим, что, как и большинство переводчиков романа, Лоуэнфэльд соблюдает онегинскую строфу.

Многие строки отличаются особой поэтической естественностью, чистотой стиля и музыкальностью (кстати, удивительно легко ложатся на музыку П.И. Чайковского): объяснения Онегина с Татьяной в четвертой главе (IV, 77), тема Ленского: «Любви все возрасты покорны…» ("To love all ages are submissive…") (VI, 78).

И везде, где возможно, в переводе передана пушкинская ирония:

Все это часто предает And all this frequently imparts
Большую прелесть разговору. Enormous charm to conversations.
Там же, где ирония отдельного слова оказывается действительно непереводимой:

И человека растянуть

Он позволял не как-нибудь…

Тут приходится перевести «растянуть» нейтральным "kill" («убить»), но переводчик все равно сразу подхватывает ироническую интонацию:

And wouldn't let someone get killed
Just any sort of way you will.

И общее впечатление остается близким к пушкинскому.

Хочется также сказать об употреблении французских слов и выражений, в котором порой упрекают англоязычных переводчиков Пушкина. Во-первых, в английском языке, как, впрочем, и в русском языке в XIX веке, некоторые французские слова и идиомы более «узаконены», чем в современном русском языке, даже на уровне словарей. Например, У. Хогарт свою серию картин и гравюр, известных у нас под названием «Модный брак», называет "Marriage à la mode"). А во-вторых, Лоуэнфельд никогда не злоупотребляет ими, и они всегда органичны:

Коснуться до всего слегка To chat of all things en passant
С ученым видом знатока And looking sage, like a savant
Хранить молчанье в важном споре Hear weightiest disputes and hush,
И возбуждать улыбку дам And then incite smiles from les dames
Огнем нежданных эпиграмм. With sparks from surprise epigrams.

(VI, 7)


На модном слове идеал Over "ideal", word à la mode,
Тихонько Ленский задремал Quietly Lensky nodded, dozed….

(VI, 126)

Как видно, французские слова вплетаются в ткань текста естевственно, с деликатностью и мастерством, свойственными переводчику.

Подводя итоги, хочется сказать, что, когда речь идет о книге переводов Пушкина на английский язык, наверное, важнее всего, какое впечатление она произведет на англоязычного читателя, зазвучит ли для него магия пушкинского слова, ощутит ли он величие и неповторимость его поэзии. В данном случае это, безусловно, произошло. Во многих строках блестящий перевод Джулиана Генри Лоуэнфельда достигает и торжественности великого русского поэта, и пушкинской легкости, и музыкальности, какой не было ни у кого из его предшественников.


Рецензия Пушкинского Дома
Институт Русской Литературы
Д.Г. Лоуэнфэльд является составителем сборника, переводчиком, автором комментариев и краткой биографии поэта. Со всеми этими задачами он справился более чем успешно. Прежде всего, следует отметить, что он в совершенстве владеет русским языком и прекрасно знает творчество и биографию Пушкина. Отобранные для издания и разбитые на рубрики произведения представляют лирическую поэзию Пушкина во всей ее полноте и разнообразии. Написанный им краткий очерк жизни Пушкина дает научно верное и при этом живое, и весьма занимательное представление об основных событиях жизни поэта, и об определяющих чертах его личности. Комментарии Д. Г. Лоуэнфэльда к произведениям Пушкина читаются на одном дыхании, демонстрируют и глубокое понимание, и души поэта, и текстов его, а такж е– знание основной пушкиноведческой литературы.

Но главная ценность подготовленного Д. Г. Лоуэнфэльдом издания – это, безусловно, его совершенно блистательные переводы пушкинских текстов. Известно, что поэзия Пушкина, при всей внешней простоте поэтического языка, – едва ли не самый трудный материал для перевода на иностранные языки. Именно из-за трудностей перевода Пушкин – центральная фигура русской культуры и величайший национальный поэт России – малоизвестен в Европе и Соединенных Штатах Америки. Переводчик Д. Г. Лоуэнфэльд добился, кажется, невозможного: стихотворения Пушкина на английском языке полностью воспроизводят размер, ритм и, главное, саму поэтическую ауру подлинника. Читая Пушкина в переводах Д. Г. Лоуэнфэльда, англоязычный читатель получит максимально точное представление о великом русском поэте.

Книга «Мой талисман» адресована самому широкому кругу читателей: не только специалистам по русской литературе, преподавателям и студентам университетов, но и всем, кто интересуется русской литературой.

Главный научный сотрудник Института русской литературы (Пушкинский дом) Российской Академии наук, доктор филологических наук С. А. Фомичев


О.С. Муравьева, кандидат филологических наук, старший научный сотрудник Отдела пушкиноведения ИРЛИ РАН (Пушкинский Дом)
Рецензия на перевод драматических произведений А.С. Пушкина «Маленькие трагедии» на английский язык Джулианом Генри Лоуэнфельдом
Известный американский поэт и переводчик Джулиан Генри Ловенфельд несколько лет назад передал в Пушкинский Дом (Институт русской литературы Российской Академии Наук) свой перевод «Маленьких трагедий» А. С. Пушкина. Можно сказать, без преувеличения, что эта работа вызвала общее восхищение пушкинистов степенью проникновения в дух и стиль оригинала.

Мы привыкли с горечью признавать, что Пушкин - наш самый великий и самый любимый поэт не понятен иностранцам. Однако, это не совсем так, среди европейцев и американцев есть достаточно людей разного возраста готовых понять и полюбить пушкинские произведения. Просто между ними и Пушкиным всегда стояла преграда, казавшаяся непреодолимой – чужой язык.

Джулиан Ловенфельд разрушил миф о невозможности поэтического перевода Пушкина, открыв англоязычным читателям новый, огромный и прекрасный мир.

Двуязычное издание лирики Пушкина «Мой талисман», подготовленное Джулианом Ловенфельдом, получило высокую оценку как филологов, так и обычных читателей. Ловенфельд смело печатает свои переводы рядом с пушкинскими текстами, ибо эти переводы демонстрируют бережное и виртуозное переложение стихов русского поэта на английский язык. Перевод «Маленьких трагедий» - задача едва ли не более сложная.

«Маленькие трагедии» - оригинальное по форме драматическое произведение, представляющее собой цикл, состоящий из самостоятельных, но объединенных общими мотивами трагедий. Пушкину удалось найти такую поэтическую форму, где монологи и диалоги героев, являясь шедеврами лирической поэзии, в то же время несут драматургическую нагрузку. Переводчику предстояло выразить другими языковыми средствами искусное сочетание лиризма и драматизма. С этой труднейшей задачей он справился блестяще. Приведем лишь пару примеров, количество которых можно умножить:

Приди — открой балкон. Как небо тихо;
Недвижим теплый воздух, ночь лимоном
И лавром пахнет, яркая луна
Блестит на синеве густой и темной,
И сторожа кричат протяжно: «Ясно!..»


Come to the balcony! Look! How still the sky!
How hushed the balmy air! Lemon, myrrh, and laurel
Lend this night sweet scents, and o'er the sky's deep blue
The brilliant moon is gleaming, dancing, sparkling!
"All clear", the drowsy night-watch drawls out, yawning …

«Каменный гость»

Когда бы все так чувствовали силу
Гармонии! Но нет: тогда б не мог
И мир существовать; никто б не стал
Заботиться о нуждах низкой жизни…


If only everyone so felt the force
Of harmony! But no! For if they did
This world could not exist. No one would think
To bother for the lowly needs of living.

«Моцарт и Сальери»

Публикация «Маленьких трагедий» Пушкина в переводе Джулиана Ловенфельда будет, несомненно, интересна русским читателям, владеющим английским языком. Но гораздо важнее другое: эта книга откроет пушкинский шедевр англоязычным читателям. Тем самым такое издание сыграет большую роль в деле популяризации русской литературы и культуры в Европе и США.
О музыке Дж. Г. Лоуэнфельда к «Маленьким трагедиям» А.С. Пушкина
Ольга Потехина
Я, Ольга Потехина, с музыкой Дж. Г. Лоуэнфельда хорошо знакома , так как вместе с прекрасными певцами — Заслуженной артисткой РФ Яной Иваниловой, солистом Москонцерта, лауреатом международных конкурсов Ильёй Ушуллу и приглашённой солисткой Большого театра России, лауреатом международных конкурсов Оксаной Лесничей мы исполнили несколько концертных программ из произведений Дж. Г. Лоуэнфельда на стихи А. С. Пушкина, написанных для постановки «Маленьких трагедий», в Москве, Санкт-Петербурге и Нижнем Новгороде. Много лет я посвятила популяризации классической музыки в студенческой среде. 14 моих учеников из числа студентов естественных факультетов МГУ им. Ломоносова и НИУ ВШЭ стали лауреатами международных фортепианных конкурсов. Я стала инициатором и арт-директором первого в России конкурса для пианистов - любителей — Международного молодёжного конкурса «Клавиариум»/«Claviarium», много выступала с сольными и ансамблевыми программами в Москве, Санкт-Петербурге, в городах Германии Франции и Швейцарии.

Музыка Джулиана Генри Лоуэнфельда так же удивительна и многогранна, как и его дарование в целом. Поэт, переводчик, драматург, юрист — и композитор!

Великолепное классическое образование, масштаб собственного культурного «фонда», знание 8-ми языков позволяет Лоуэнфельду настолько тонко, глубоко, верно чувствовать и понимать поэтическую основу, выбранную им для своих песен и романсов, что ни одно его сочинение не похоже на другое, в каждом из них свой характер, свой мелодический склад, фактура музыкального изложения. При этом в произведениях этого автора чувствуются черты именно его индивидуального стиля, что всегда является высшей печатью, отмечающей истинный талант. Музыка на стихи А. С. Пушкина, горячо любимого Лоуэнфельдом, написанная для постановки «Маленьких трагедий», это калейдоскоп образов, абсолютно оправданный философской многослойностью поэтической основы: здесь и «Песня Мэри», написанная в жанре шотландской баллады, с неожиданными и при этом органично вписанными в ткань чертами бродвейского мюзикла, и «Гимн во славу чумы» с поистине вавилонским смешением противоположных стилей, и фортепианная пьеса «Печальная задумчивость», рисующая душевное состояние Вальсингама очень красивыми гармониями и модуляциями в популярно-классическом ключе, текущая, как река времени, прекрасная «Элегия», воспроизводящая стук кастаньет вспыльчивая, в испанском стиле, песня «Пред испанкой благородной», «Конь» из цикла «Песни южных славян» с леденящей кровь картиной предсказания, «Вакхическая песня» — торжество буйного веселья, с элементами кубинской народной музыки. «Отцы-пустынники», напротив, — аскетично простая музыка с воспроизведением атмосферы православной молитвы.

Любой романс или песня Лоэунфельда на стихи Пушкина могут исполняться как на русском, так и на английском языках. Эта уникальная особенность возникает из-за другой уникальной особенности: переводы Лоуэнфельда абсолютно созвучны оригиналам, сохранены размер стиха, ритмика, последовательность смыслов.

Большое счастье для великой русской литературы, что Джулиан Генри Лоуэнфельд не только расширяет возможности других народов узнать и понять её, но и при помощи своей замечательной музыки напоминает всем нам о её лучших страницах.
Продюсер Лаура Хэллер
О продюсировании «Маленьких трагедий» Пушкина
В великолепном переводе «Маленьких трагедий» Александра Пушкина присутствует все, что необходимо для театрального триумфа: яркий захватывающий сюжет, романтика, остроумие, величественная красота, духовность, поэтичность, яркие конфликты, живое отражение человеческой природы и – поразительная, даже срочная, актуальность.

Уверен, что пьеса получит всецело заслуженное признание и коммерческий успех. Поскольку проект растет и развивается, мы ищем спонсоров, соучастников и помощников, которые вместе с нами переведут спектакль на следующие уровни: показ в региональных и экспериментальных театрах, участие в американских и международных театральных фестивалях, постановка и «офф-Бродвей», и на самом Бродвее на таких престижных сценах, как Нью-Йоркский LincolnCenterTheatre или лондонский театр DonmarWarehouse.